Бытие и безумие [и драконы] - Алиен Уриэль

темы, это обложка наизнанку, это пустота внутри корешка. Это бесконечное молоко бумаги и черные муравьи. Это безнадежное желание стать книгой. Это привычка листать с конца и привычка откладывать в сторону. Это обреченность становиться предыдущим слишком быстро. Это очередь в муравейник.

Часть IV

Голоса и метафизика

I.IV.01. Безумие и яйцо

Мы часто вспоминаем свое существование в виде яйца. Мы помним себя яйцеклеткой, которая не желает оплодотворения и хочет, чтобы ее оставили в покое, и в то же время – считает, что выбрать для рождения нового существа должны именно ее, ибо только она мыслит себя достойной этой миссии [см. «Безумие и миссия»].

Мы помним себя яйцом вымирающего рептилоида, которое лежало на Агоре в античных Афинах, и почти все принимали его за камень. На него присаживался Сократ, на него ставил ногу Платон, к нему подходил и в задумчивости ковырял наросшие на скорлупе окаменелости Аристотель, на него садился Диоген и спокойно испражнялся. А мы – внутри яйца – слышали их беседы, диалоги и разговоры каждого с самим собой.

Мы помним себя яйцом древнего ящера, который еще не умеет летать, но безумно хочет, и потому у него начинают формироваться крылья; а когда он вылупится, то в неудачной попытке взлететь огласит древний лес протяжным и хриплым криком.

Мы помним себя золотым яйцом, которое снесла Курочка Ряба, неудачливый демиург; помним и попытки Деда и Бабы разбить его, помним его гибель от хвоста безумной мыши-трикстера. Мы помним все это, и оттого наша память пахнет безумием.

I.IV.02. Безумие и бездна

Мы со стороны наблюдаем, как безумие вглядывается в бездну, а бездна – в безумие. И хотя мы здесь являемся третьим углом треугольника, их непрямые взгляды друг на друга проходят сквозь нас – и сквозь наше тело, и сквозь наше сознание – и вызывают трепет.

Нас разрывает непреодолимая тяга созерцать и безумие, и бездну одновременно. Они притягивают и захватывают нас, и нам очень трудно отвлечься на что-то иное. Поэтому мы каждый раз стараемся забыть об этой конфигурации – о взаимодействии безумия и бездны, чтобы совершать какие-то когнитивные или физические действия хотя бы в одном из доступных нам миров.

I.IV.03. Безумие и притяжение

Безумие притягивает так же, как притягивает крыс дудочка Крысолова. При этом всегда есть чувство, что за дудочкой, за ее всепроникающими звуками должен стоять и сам Крысолов – тот, кто эти звуки инициирует. Но его не видно. То ли он хорошо прячется, то ли зрение нас подводит, то ли нам предназначено так и не увидеть его. Но порой мы слышим шорох его одежд. Эти звуки притягивают даже сильнее, чем само безумие. И дудочка продолжает посылать нам простой и навязчивый мотив, отвлекая от других мыслей. Она создает звуковое поле притяжения, попав в которое, мы уже не можем ему противостоять.

I.IV.04. Безумие и аналитическое

Если Безумие хочет иметь дело с аналитическим, оно должно научиться:

1) ясным, прозрачным, логичным высказываниям;

2) постановке конкретных проблем и вопросов и работе с аргументами и контраргументами;

3) отказу от следования так называемым мировоззренческим школам (соглашаясь самое большее с наличием трендов и стилей).

Это, разумеется, невозможно. Сложнее всего Безумию отказаться от наличия школ. Поэтому Безумие пытается добавить в аналитический подход нечто интуитивное, связанное с особой формой сомнения. А ясное и прозрачное высказывание Безумия вызывает удивление у него самого.

Сомнение и Удивление, взяв Безумие за руки, уводят его от строгого аналитического стиля и ведут к дальнему заброшенному дому языка. Но Безумие, увлеченное беседой с Сомнением и Удивлением, не может увидеть, кто живет в этом доме.

I.IV.05. Безумие и Таракан

Все начинается с жертвы. С невинной жертвы. Где таракан отдан на заклание безжалостным палачам. Об этом как-то между делом написал Николай Олейников:

«Таракан сидит в стакане.

Ножку рыжую сосет.

Он попался. Он в капкане.

И теперь он казни ждет.

Он печальными глазами

На диван бросает взгляд,

Где с ножами, с топорами

Вивисекторы сидят».

Потом – воплощение. Воплощение в облик таракана, которое претерпел страдалец и пламенный революционер Грегор Замза. И все снова заканчивается гибелью.

Следующее воплощение – в роли Повелителя Мира – самое страшное. Это уже настоящее Тараканище, готовое «утром без затей // скушать четверых детей». И все снова заканчивается гибелью, на этот раз – в тисках челюстей Воробья, который даже не был капитаном.

Но все возвращается, и начинается новый цикл.

I.IV.06. Безумие и город

Начиная с бурного роста городов в Европе (XI–XII века), безумие разделяется на сельское и городское. Городское безумие, в свою очередь, делится на несколько типов, самыми знаковыми представителями которых становятся «городские сумасшедшие» и «безумные интеллектуалы».

Большинство безумных интеллектуалов – клирики, они обитают вокруг школ, или будущих университетов [см. «Безумие и университет»], и их безумие часто незаметно для обывателей.

Безумные философы, юристы, врачи и теологи неплохо вписываются в социум и часто неотличимы от «нормальных» [см. «Безумие и норма»] интеллектуалов. Они прекрасно говорят и пишут на латыни и почти все время проводят в странствиях – от одного протоуниверситета к другому.

Город – это огромный организм, целая вселенная, живущая по собственным законам. В городе есть много странных и безумных мест и маршрутов [см. «Безумие и экскурсии»], которые позволяют безумцам делаться почти невидимыми. Некоторые из них исчезают в тайных закоулках города и вновь появляются спустя несколько лет, десятилетий или веков, как будто исчезли вчера.

I.IV.07. Безумие и вино – 1

«И пьяницы с глазами кроликов

„In vino veritas!“ кричат».

Это правда. Но правда и то, о чем Блок написать не решился. О том, что за соседним столом сидят пьяные художники и кричат: «Слава Безумию!» Именно это больше всего пугало его Незнакомку, да и его самого тоже.

Есть мнение, что вино может стать причиной безумия. Если говорить о физиологических изменениях в головном мозге, то это верно. Но в других случаях вино смешивается с уже имеющимся безумием и создает совершенно новый напиток, секрет которого хорошо знает Дионис [см. «Безумие и Дионис»].

Вино помогает безумию взглянуть на самое себя, и этот эффект столь силен, что может вызвать локальное землетрясение, танец планет или наряд полиции.

Речь здесь идет именно о вине, а не об «алкоголе вообще», так как разные виды алкоголя смешиваются или соединяются с безумием по-разному, иногда совсем не так, как можно было бы ожидать.

Под воздействием вина безумие может изменить вкус и цвет, а иногда – и агрегатное состояние. Вино же остается неизменным.

I.IV.08. Безумие и холмы

Томаса Лермонта увлекла в свою страну Королева фей. По пути она показала ему три дороги: «Видишь, вот широкая и удобная дорога, по ней легко идти, это – дорога грешников. А вон там – узкая и скользкая тропка, идущая вдоль колючих кустов и непроходимых